Бродский о цветаевой эссе

Завтра упадет завеса в храме, Мы в кружок собьемся в стороне, И земля качнется под ногами, Может быть, из жалости ко мне. Перестроятся ряды конвоя, Словно в бурю смерч, над головою, Будет к небу рваться этот крест. Брошусь на землю у ног распятья, Обомру и закушу уста. Слишком многим руки для объятья Ты раскинешь по концам креста. Для кого на свете столько шири, Столько муки и такая мощь?

Мартын был из тeх людей, для которых хорошая книжка перед сном - драгоцeнное блаженство. Такой человeк, вспомнив случайно днем, среди обычных своих дeл, что на ночном столикe, в полной сохранности, ждет книга, - чувствует прилив неизъяснимого счастья. Одни - как, например, Набоков - до конца своих дней стремились убедить себя и окружающих, что они все-таки - если не прежде всего - поэты. Неизвестно, насколько проигрывает поэзия от обращения поэта к прозе; достоверно только, что проза от этого сильно выигрывает.

Бродский о Цветаевой

Бродский о Цветаевой: интервью, эссе. Тираж 5000 экз. Чтобы получить удовольствие от этой книги, читателю нужно: а любить Цветаеву, б любить Бродского, в быть готовым уделить достаточно времени и внимания прочтению.

Если одно из этих условий не выполняется, то чтение вместо интеллектуального наслаждения принесет вам лишь муку, ибо а нет смысла продираться сквозь синтаксические дебри Бродского, чтобы понять, как он относится к нелюбимой вами Цветаевой, б нет необходимости узнавать, что думает о великой Цветаевой непочитаемый вами Бродский, в не стоит покупать книгу, если вы не настроены на вдумчивое чтение.

Это не письма и не мемуары, а серьезный разговор на более чем серьезную тему. В книгу включено интервью о Цветаевой, в котором собеседником Бродского был известный литературовед Соломон Волков, а также три статьи Бродского: "Поэт и проза", "Об одном стихотворении" и "Примечание к комментарию".

От поэта тем более находящегося на вершине славы можно ожидать крайней категоричности и субъективности суждений. Субъективность, естественно, присутствует, однако выражается она лишь в том, что Бродский намеренно не учитывает оценок Цветаевой, сделанных до него.

Что касается категоричности, то даже в таком, казалось бы, эмоционально насыщенном жанре, как интервью, Бродский крайне сдержан и, за исключением двух-трех случаев он, скажем, резко отрицательно отзывается практически обо всех фронтовых поэтах, считая Семена Липкина едва ли не единственным, кто достойно осветил тему войны , не позволяет себе никаких безапелляционных высказываний, что, безусловно, придает его рассуждениям бульшую убедительность.

Впрочем, в статье "Примечание к комментарию" он крайне нелестно отзывается о родственниках Бориса Пастернака, составивших комментарии к двухтомнику поэта, ибо они, по его мнению, намеренно стремились преуменьшить а то и вовсе отрицали то влияние, которое оказало на стихотворение Пастернака "Магдалина" одноименное стихотворение Цветаевой. Сравнительному анализу этих двух произведений Бродский посвящает целую статью, в которой приходит к выводу, что именно цветаевская "Магдалина" вдохновила Пастернака на продолжение этой темы через двадцать три года после написания стихотворения и девять лет после смерти Цветаевой.

Поэты редко интересуются творчеством других поэтов, еще реже отзываются о них одобрительно и уж вовсе никогда не разбирают на восьмидесяти страницах - доброжелательно и скрупулезно - чужое стихотворение.

Бродский нарушает эту традицию и посвящает целое эссе стихотворению Цветаевой "Новогоднее". Преклоняясь перед Цветаевой, считая ее лучшим поэтом столетия вот еще одно категоричное утверждение , он ведет разговор на равных, без присущего почти всем критикам комплекса неполноценности перед рецензируемым автором выражающегося обычно в самозабвенном восхвалении либо в подчеркнутом пренебрежении.

Намерения Бродского чисты и искренни: им движет лишь желание выразить свои чувства, раскрыть читателю всю прелесть и глубину цветаевской поэзии Бродский постоянно сетует на предвзятое отношение к Цветаевой адептов ахматовской школы. Название книги как бы символизирует связь времен, в данном случае на уровне литературы. Герои книги - их немного: сам Бродский, Цветаева, Рильке, Ахматова и Пастернак - олицетворяют целую эпоху поэзии, причем их связь друг с другом существует на уровне чисто физическом.

Это словно бы рукопожатие: Бродский общался с Ахматовой, Ахматова - с Цветаевой и Пастернаком, Пастернак - с Рильке; творчество каждого из поэтов является вершиной поэзии нашего столетия. Бродский - последний на этом отрезке, он соединяет наше время со временем ушедшим, в его творчестве две эпохи сосуществуют. Такое многоголосье прослеживается даже на уровне речевом: тяжеловесные конструкции и пышные риторические обороты кстати, читать Бродского нелегко даже его поклонникам: густой, "колченогий" синтаксис, сжатость и уплотненность мысли - таков язык Бродского, радующий посвященного исполненной смысла музыкой и раздражающий дилетанта намеренной усложненностью и избыточным интеллектуализмом сочетаются с выражениями типа "дуба врежем" и "много дерьма съел".

Многослойная и изысканная языковая культура соседствует здесь с современной - на речевом уровне - раскрепощенностью. Однако речевая экстравагантность для Бродского - не самоцель, она лишь помогает ему точнее донести до читателя смысл высказывания. Но если вы, прочитав книгу, не согласитесь с моими оценками - не огорчайтесь: ее можно использовать как недорогой, но изящный подарок.

Кирилл Медведев.

Бродский о Цветаевой. Стихотворение Бродского Бессмертия у смерти статьи к сборнику «Бродский о Цветаевой: интервью, эссе»). Поэт о Поэте. По моему мнению, Цветаева и Бродский - одни из ярчайших представителей русской поэзии 20 века. В их творчестве.

Ничипоров И. Жанр эссе, получивший в литературе ХХ-го — и прежде всего Серебряного — века интенсивное развитие, обусловленное общими тенденциями обновле-ния жанрового мышления, занял заметное место и в творческом наследии И. Бродского — художника, многими нитями связанного с поэтической куль-турой начала ушедшего столетия. Жанр эссе, получивший в литературе ХХ-го — и прежде всего Серебряного — века интенсивное развитие, обусловленное общими тенденциями обновле-ния жанрового мышления [1] , занял заметное место и в творческом наследии И. Его эссе, обращенные к многоразличным явлениям русской и зарубежной литературы, стали сферой самопознания их автора, его диалога с культурной традицией. Две работы Бродского о Цветае-вой "Поэт и проза", 1979; "Об одном стихотворении", 1980 , будучи ярчай-шими образцами жанра, высветили характерные особенности исследова-тельской методологии поэта-эссеиста, многие его программные суждения о сущности искусства, о природе художественного языка. Велика их ценность и в плане постижения творческой индивидуальности Цветаевой, привлекав-шей Бродского и как поэта [2]. Если первое эссе представляет обзорное рас-смотрение автобиографической прозы Цветаевой как прозы поэта с выходом на широкий круг проблем психологии творчества, законов художественного текстопорождения и др. Эссе о прозе Цветаевой в качестве стержневого направления авторской мысли имеет суждения о соотношении прозы и поэзии проблема для литера-туры ХХ в. По Бродскому, в цветаевской прозе про-исходит "перенесение методологии поэтического мышления в прозаический текст, развитие поэзии в прозу" [3]. Обращаясь к сфере психологии творче-ского процесса, автор эссе выдвигает оппозицию "линейного аналитическо-го " и "кристаллообразного синтетического " типов развития художествен-ного мысли, характерных соответственно для поэзии и прозы. В самом строении прозаической фразы у Цветаевой Бродский тонко подмечает эле-менты собственно "поэтической технологии": образная ассоциация, "звуко-вая аллюзия", "корневая рифма", "предельная структурная спрессованность речи"… Само обращение поэта к прозе автор глубоко объясняет как с точки зрения внутренних эстетических закономерностей, ритмов жизни творческой индивидуальности, так и в аспекте психологии творчества, проблемы поиска художником адресата, ибо, по мысли автора, в прозаическом слове "есть всегда некий мотив снижения темпа, переключения скорости, попытки объ-ясниться, объяснить себя". Для Бродского-эссеиста характерно соединение раскованного, местами разговорного стиля, метафорических ассоциаций всегда, впрочем, прозрач-ных и строгого литературоведческого анализа. Ведь авторская мысль вме-щает в свое поле зрение как эмпирически воспринимаемые стороны произве-дения, так и интуитивные прозрения о таинственной связи искусства и дей-ствительности, манеры художника и его философии, жизненной и посмерт-ной судьбы. Трагизм этот пришел не из биографии: он был до…". Приведенное суждение становится для Бродского отправной точкой даль-нейших размышлений о бытийной сущности художественного языка, "голо-са" поэта. Художественный язык видится Бродскому в качестве ценностной, мыс-лящей и саморефлексирующей субстанции.

Бродский о Цветаевой: интервью, эссе. Тираж 5000 экз.

Он назвал Цветаеву самым крупным поэтом двадцатого века. В таком, который способен к активному сотворчеству и готов к усилиям, подчас утомительным.

Пожалуйста, подождите пару секунд, идет перенаправление на сайт...

Поэтическая идея вечной жизни вообще тяготеет более к космогонии, нежели к теологии, и мерилом души часто представляется не степень ее совершенства, необходимая для уподобления и слияния с Создателем, но скорее физическая метафизическая длительность и дальность ее странствий во Времени. В принципе, поэтическая концепция существования чуждается любой формы конечности и статики, в том числе — теологического апофеоза. Сужу по Татрам — Рай не может не амфитеатром Быть. А занавес над кем-то спущен… Не ошиблась, Райнер, Бог — растущий Баобаб? Не Золотой Людовик — Не один ведь Бог?

Бродский о Цветаевой (Серия: Литературоведение)

.

.

.

Бродский и Цветаева

.

.

.

.

.

.

ВИДЕО ПО ТЕМЕ: И. Бродский о четырех величайших русских поэтах.
Похожие публикации